Знак места - естественное чувство прекрасного

Выбор места для проведения этнического фестиваля безупречен. Приехавшие на Алтай сразу же погрузились в космическую, питающую душу и тело природу. Жалкие и непоследовательные следы цивилизации не были способны отвлечь от величия. Горы, покрытые лесом, суровые скальные вкрапления, головокружительный воздух, волнующие запахи воды и трав, черные волны Золотого озера, разнообразие и яркость мгновенно насыщающих и никогда не утомляющих красок. Здесь необычно выразительно и естественно доброжелательно к человеку все - кедры, сосны, березы, черемуха. Обыкновенная крапива по цвету и затейливой кудрявости подобна декоративному растению, а цветы репейника - огромные и ярко-розовые - красивее изысканной орхидеи.

На грандиозной поляне, в глубине которой, в обрамлении деревьев и напротив озера, была сколочена сцена, гуськом бегали чистые алтайские собачки, веселые и добродушные. Здесь же играли дети, паслись коровы, бродили лошади с жеребятами, которые то тыкались мордами мамам под брюхо, то мчались на свободу, вскидывая тонкие графичные ноги. Неумелые горожане ездили верхом за немалую поминутную плату, а ленивые алтайцы, хозяева лошадей, дремали на травке, жуя пирожки, которые тут же, в сторонке, продавали другие предприимчивые алтайцы. Одушевленный, живой туман над озером виден даже в темноте, дождь мгновенно сменяет солнце, и над озером перекидывается ярчайшая радуга… Плывут по озеру крошечные пароходики и катамараны, не нарушая огромного восточного равновесия.

И все это волшебное великолепие естественно вливается в душу человека и с кровью разливается по жилам, обостряя чувство прекрасного как неотъемлемую природную способность каждого.

Здесь каждый стал экспертом

Конечно, соответствовать таким “декорациям” может не всякое создание человека. Псевдонародное, прилизанное, искусство, наследие советских выхолащивающих времен, неизбежно попадающее на этнические фестивали, терпит под открытым небом Алтая крах. Отличить его от настоящего, становится совсем не трудно. То, что сливалось с горами и деревьями, окружавшими сцену, что как бы из них было рождено, - с тем сливалась воедино зрительская душа, пробужденная к естеству. Чуждое казалось жалким и неуместным. Внимание зрителей сразу же ослабевало и переключалось на жизнь. Каждый, кто не замутил душу “огненной водой” или коноплей, пары которой порой витали над поляной, был экспертом. Но терпимым экспертом. Ведь великое естество предполагает тотальное благородство. Поэтому о неудачах фестиваля говорить трудно даже сейчас и здесь - в городе Новосибирске, далеком от естественного совершенства. Но, наверное, говорить надо: ведь было бы меньше подделок - больше подлинности. Случайные люди, которые прекрасно смотрелись бы на отчетно-торжественном партсобрании или наоборот - в ночном клубе, на фестивале были инородными телами. Они заняли здесь чье-то место. Может быть, тем, кто отбирал участников фестиваля и формировал программу, следовало сначала пожить недельку на Телецком озере - приблизиться к пониманию эталона, отрешиться от амбиций и пристрастий. Некоторые участники “Живой воды” не выдержали бы даже весьма скромной профессиональной критики - не имеют они отношения ни к этническому, ни к какому бы то ни было искусству вообще.

Если Игорь Дмитриев и его общеизвестные друзья классно играли джазовые стандарты, полушутливо обосновав свое выступление этническим происхождением джаза как такового, так они доставили удовольствие зрителям, независимо от формальности обоснования. Если Елена Силантьева, певшая шотландские песни, и была холодновата, так ведь пела про-фессионально, и холодноватость можно расценить не как отсутствие эмоционального проживания, а как отрешенность на фоне величия мира. А вот “Nuclear Losь” свои композиции, которые якобы “синтезируют урбанистические и этнические традиции”, играл крайне вяло, и никакие обоснования не способны были удержать зрителей под начавшимся дождем. По какому принципу попали в программу с новым поколением вульгарно прямолинейный, топорно не профессиональный театр современного танца “Vampiter” - большой вопрос. Вопрос к организаторам фестиваля, который состоялся благодаря поддержке института “Открытое общество”, видимо, могущего рассчитывать на более жесткий отбор участников без скидок на личную дружбу с хорошими людьми.

Недоуменных вопросов возникло немало. Например, почему одни и те же, переходящие из одного джазового коллектива в другой музыканты смотрелись (вернее, слушались) то ярко, то бледно. Зачем выходила на сцену “профессиональная” ведущая смотров художественной самодеятельности районных масштабов в псевдосарафане и произносила нелепые, диссонирующие со всем на свете сентенции, представляя участников?

Мистическое единство жизни и искусства

Да Бог с ними, с организационными нелепицами. Главное - удалось услышать по-настоящему уникальных, ни с кем не сравнимых исполнителей, которые, оказавшись в одно время в одном месте, сложились в некое таинственное, почти мистическое единство. Удалось глотнуть живой воды. Счастье от этого велико, и о негативе не хочется говорить - страшно спугнуть судьбу. Хочется, чтобы возможность таких встреч не исчезла, чтобы фестиваль “Живая вода” продолжал жить. В детстве довелось мне слышать казахские народные песни, что называется, в оригинале, и потом я все не могла понять, какое отношение звучащее по радио и ТВ с маркой “казахское народное” имеет к тем сладким, нежным и диким напевам. И вот довелось мне их услышать снова. Тоненькая, как травинка, казашка Ардак Исатаева в красно-белом костюме и с высоким, дышащим султаном на головном уборе, который сам по себе то вздрагивал, то колебался, как музыка, пела сильным, звонким и нежным, тревожным птичкиным голосом. Едиль Хусаинов извлекал волнующие звуки из диковинных инструментов с невоспроизводимыми названиями: из “раковины” - неожиданно духовые и разнообразные, из “камышинки” - неожиданно низкие и протяжные. Камус с горловым пением были подобны языческому органу - булькали, как вода на перекатах, скрипели, как сраженное молнией дерево, гремели копытами скачущего табуна, шелестели дождем. Всех изумили и покорили монголы. Сразу. Как только юноша в национальном костюме, с отрешенным скуластым лицом невозможной красоты поднял смычок, и на фоне вполне современной фонограммы явились неистовые звуки “Сказания о коне”. Вот это скачки! Как называется этот дивный инструмент, спросила я потом у монголов. Какое имя у источника волшебства, с помощью которого Даваазориг устроил конные состязания и сказал, как силен и нежен верблюд? Морин Хурда. Монгольские певицы продемонстрировали первоклассное умение петь адаптированный, сценический фольклор высокого класса - такое представительское, переливчатое, разноцветное искусство, которое нравится всем во всех странах и не требует проникновения куда-то в опасную языческую глубину - национальный характер музыки и исполнения дан пусть поверхностно, но легко и сразу.

А вот протяжный, старинный, явно ритуальный (наверное, архаичный) “Гимн солнцу” звучал совершенно иначе. Не подкрашенно. Подлинно. Душа упала в бездну и устремилась из глубин в высь. О том, как пела скульптурно застывшая молодая красавица Тсетсег Чулуун (что означает Каменный цветок) можно было думать лишь потом. Огромный диапазон, чистота, сила, аскетизм голоса и в то же время какое-то нездешнее (во всяком случае для русского уха) интонационное богатство как бы внутри лаконизма. Простите, я не музыковед, и не знаю правильных определений. Одно знаю - чужое привело в движение мое, личное, подняло какие-то общие тайные языческие знания души. Из темноты ночной поляны мы смотрели на освещенную сцену, а будто бы стояли на краю обрыва и видели огромный ярый шар солнца и растворялись в нем, посылая ему вместе с “каменной” девушкой все свои силы… Ну а знаменитая Алимаа (Яблочко), владеющая аж четырьмя разными видами горлового пения (что уникально для женщины) начала в басовом регистре такой утробный и величественный рык, что “забила” слушателей наповал. Нет, звук был не звериный - эта властная красивая женщина представила убойную, хтоническую силу, происхождение сущего из недр, чтобы подняться к стонам одушевленного ветра и пению птиц.

Влажный и нежный шум Черного моря и дождя, перешептывание зеленых вершин болгарских деревьев, крики чаек принесли на Алтай молодые музыканты из Варны. Ансамбль “Lot Lorien” играл собственные, вполне современные композиции (композитор и гитарист Кирилл Георгиев) на вполне современных инструментах (электрогитары, ударные), впрочем, с вполне равноправной национальной перкуссией, старинным барабаном и страстной, изящной скрипочкой Галины Койчевой. И с явным звучанием народных мелодий. В этих композициях действительно органично, волшебно сливались современное и средневековое, классическое и фольклорное. Длинные, то грустные, то игривые инструментальные композиции не утомляли, паузы между частями были осмысленны. Голос пленительно живой вокалистки Боры Петковой, равноправный инструментам, рассказывал без слов сюжетные истории то про девушку Марику, то про болгар, отправлявшихся в поход и прощавшихся с любимой родиной. Как точно и уместно спела она на два голоса с флейтой Романа Столяра, включившегося в болгарский говор! Как чудесно, наивно переводила на русский словесные и бессловесные тексты композиций и песен. Как непринужденно, точно и без каких-либо излишеств двигалась. Такая живая поющая Настасья Кински с затаенной грустью и ослепительной улыбкой.

Казалось, эмоционального подъема быть уже не может. Но ансамбль Александра Гойды “Радуница” из Горно-Алтайска выдал старообрядческую казачью песню с таким профессионализмом (сложнейшее многоголосие), с таким куражом, с такой энергетикой - знай наших! Зрители зашлись от восторга. А ведь пели пацаны и совсем юные девушки. И статус у ансамбля народный, а не профессиональный, и государственная поддержка наверняка символическая, и костюмы не самые богатые, с эклектичным вкраплением современных деталей. Да не было дела никому до этих деталей. Как поют - какие голоса! Как пляшут! Откуда такая основательная серьезность подлинности, такая непоказная искренняя веселость, такая внутренняя свобода, раскованность, такое чувство собственного и национального достоинства? Такое естественное, полное и враз убеждающее в своей настоящести знание всего в целом и каждой мелочи! Алтаец Нагун Шумаров (Горно-Алтайск) показал себя истинным затейником. Он заманил подуставших зрителей умением непосредственно общаться, юмором, колоритными характерными песнями. “Хотите услышать колыбельную змеи”? Конечно, да. Так долго тянуть вибрирующую, картинно выразительную, расцвеченную ноту человеческому организму не под силу. Хотя, наверное, невозможно и змее. А после колыбельных козы и медведицы Шумаров затянул эпическую “Песню матери”. Никто из зрителей уже не хотел отдохнуть и сбегать за пивом.

Начал фестиваль, задав масштаб и подлинность, легендарный мастер горлового пения, мощный Болот Байрышев из Горно-Алтайска. Фактическим же финалом, ударной точкой стала импровизация трех китов горлового пения из Горно-Алтайска, Алма-Аты и Улан-Батора: Шамерова, Хусаинова и Алимыы. Слушая их, мы понимали, что они - настоящие люди мира, и не потому, что выступали со своим искусством по всему свету, а потому что всему свету понятны. Они поют о том, что родилось до государств и даже до национальностей. Они знают о том, что было до рождения мира, знают о том, что мир должен был родиться. Оттуда - живая вода, благодаря которой мы прикоснулись к началу и заглянули еще глубже - за край земли и времени.

Александра ЛАВРОВА, “Новая Сибирь” (2000 г.)